Рассказы

Картинка Картинка

Радость отца Виссариона. Рождественский рассказ Х. Толшемского

Радость отца Виссариона.
Открытки с Рождеством Христовым!~Открытки с Рождеством 2013
   В дни моей семинарской жизни пришлось мне один раз быть в гостях, в рождественские каникулы, у одного сельского уже довольно пожилого священника.
  На святках я думал было остаться в семинарии, но мой товарищ, сын упомянутого священника, вызвал меня к себе в гости. За ним была прислана подвода и я согласился. Путь мы совершили благополучно, ехать надо было верст семьдесят, и прибыли в село ровно за два дня до праздника, уже перед самым вечером. Приняли меня у товарища очень радушно и отнеслись ко мне, как к родному. Маленькие – брат и две сестренки моего товарища все время вертелись около меня и расспрашивали, отчего я не поехал к своим папе и маме?
   Ведь они плачут, что тебя у них нет! – наивно говорили они.
   Интересовались, много-ли сказок я знаю и знаю ли сказки про «страшное»? Мальчик же сразу вызвался спать со мною, а девочки отправляясь, перед сном, в свою комнату, убедительно просили меня не рассказывать сегодня братишке сказок.
   Лучше уже всем, завтра вечером, перед ужином – с мольбою в голосе упрашивали оно меня.
   Матушка тоже отнеслась ко мне с полным вниманием и заботливостью, и мне было хорошо. Я чувствовал всю искренность этих добрых людей, так ласково меня принявших в преддверии великого праздника рождение Христа, принесшего на землю мир и благоволение человекам. Только батюшка показался мне каким-то особенным. Словно у него на душе была какая то тайна, казалось, он хотел бы открыть эту тайну, да почему то не может. Добродушный и ласковый он как будто чего то не договаривал и все смотрел куда- то, в пространство.
   На другой день было воскресенье, неделя праотцев. Батюшка рано простился с ними и ушел из-за чайного стола, сказав как бы в извинение:
   Завтра в четыре часа к заутренней разбудить.
   Я смутился, подумав, не беспокоим ли мы его перед праздником? Мой товарищ заметил мое смущение и сказал мне потом наедине:
   Ты, брат, не беспокойся! Мой папа ласковый и веселый всегда, но на Рождество с ним что- то особенное происходит. Никогда он не говорит про это, но мы уже знаем, в это время он душою витает где-то, в ином мире.
   Особенно с ним ничего наружно не случается, - прибавил товарищ, никому из посторонних и в голову не приходит, что душа его занята чем- то нездешним.
   На другой день заутреню мы проспали, извиняя себя тем, что устали с дороги, и явились прямо к обедне, заняв место на правом клиросе. Дьякона при церкви не было и батюшка служил один.. Служил просто, серьезно и как то проникновенно, хотя в тоже время. И совершенно спокойно. Настало время чтения евангелия.
   Книга родства Иисуса Христа, сына Давидова, сына Авра-а-а-амля.
   В горле у батюшки заклокотало, и голос его, раньше чистый и звонкий как-то завыл. Но, остановившись на минуту, батюшка скоро справился с внутренним волнением, спокойно дочитал евангелие и затем всю службу совершил обычным образом.
   Два дня прошли в предпраздничных приготовлениях. В доме, уже до нашего приезда, все было вымыто и вычищено, и матушка всецело отдалась теперь стряпне всевозможных праздничных снедей. Батюшка о. Виссарион, тоже занимался обычными своими делами, но был сосредоточен и неразговорчив. Видимо его глубоко занимало и сильно волновало событие, о котором он читал.
Настал великий христианский праздник…
   Тихая, морозная ночь. Миранды звезд, на темно- бархатном синем небе. Точно ждут сонма ангелов с чудной песнью «Слава в вышних Богу». Небольшой, тонко звучный колокол сельской церкви, до того белой, что ее и не отличить от снежных сугробов, если бы крыша и карнизы над окнами не были выкрашены зеленою краской, весело гудит в морозном воздухе и точно будет в душе что-то дорогое, давно забытое.
   Сияющий храм полон крестьянского люда. Дубленые овчинные полушубки и серые. Валянные из овечьей шерсти сапоги, преобладающее одеяние мужского поколения. Редко на ком овчинная сибирка, крытая сукном, или такой же тулуп, с волчьим воротником. Женщины и девицы в овчинных сибирках, крытых сукном, реже в некрытых дубленых полушубках.
Весь этот, до костей пропотевший, люд с фанатическим восторгом устремил возбужденные взоры на иконостас, освещенный сотнями трех копеечных свечек. Свечки вставлены в гнезда и без гнезд, куда только можно, на висящих, перед иконами, больших старинного вида лампадах. А с почерневших от времени, древних иконах смотрят строго сосредоточенные, почти суровые лица святых. Точно заглядывают в саму душу богомольцев, которые время от времени нет, нет, да и начнут быстро, быстро осенять себя крестным знамением. Вот, о. Виссарион в праздничной ризе,- с малиновыми цветами, по зелёному бархатному полю, стоит с кадилом в руках на середине церкви перед аналоем с праздничной иконой Рождества Христова. Стоит величественный, с длинными и густыми волосами, выпущенными наперед, по ризе с каким то особенным, светозарным взглядом. Весь трепещущий он точно готов в восторге пасть перед каким то ему одному явившимся ведением.
«Величаем, Тя, Живодавче Христе, нас ради ныне родшагося от безневестныя и пречистыя Девы Марии». – медленно и с чувством пропел о. Виссарион, а затем все более и более воодушевляясь, закончил «высшим гласом».
   Все замерло с последним звуком. И только бы поклониться родившемуся Божественному Младенцу - как вдруг о. Виссарион разразился неудержимым рыданием. Он припал лицом к иконе и оставался так минуты три, вздрагивая всем телом. Вся церковь оцепенела, словно в ожидании чего-то неотвратимого. Но ничего особенного не произошло. О. Виссарион выпрямился, вытер мокрое от слез лицо и такой же величественный, с светозарным взором, спокойно пошел кадить в алтарь и по всей церкви. После обедни мы сразу отправились с о. Виссарионом по приходу – «со славой» - и ездили до вечера. А вечером, напившись чаю, о. Виссарион рассказал нам следующее.
***
   Когда мне было еще шесть лет, - начал он: - жив был мой дед, Егор Афанасьевич Крастелев, дьячок нашей церкви, уже заштатный. Жил он вместе с нами и очень любил нас малышей. Каждый вечер мы собирались около дедушки, и он учил нас петь разные церковные песнопения, а потом непременно рассказывал что-нибудь из священной истории ветхого и нового завета. На праздники же обыкновенно говорил о празднуемых событиях. Сидит, бывало, дедушка на скамейке, навалившись спиною на стену и с закрытыми глазами, что слепец какой. А мы, затаив дыхание, смотрим ему в беззубый рот, словно желая высмотреть, что еще интересного скрывается там, за густыми седыми усами дедушки.
   И хорошо, вдохновенно рассказывал дедушка! Точно, вот, сию минуту видит он то, о чем говорит. И нам казалось, что сами мы как будто тут же принимаем участие в рассказываемом событии. И замирало сердце наше в трепете. В напряжении мы вытягивали шеи, словно желая ближе и подробнее рассмотреть тех лиц или те предметы, о которых рассказывал нам дедушка.
   Помню, наступал вечер накануне праздника Рождества Христова. Уже темнело. Весь день бушевал ветер, а к вечеру вьюга еще более усилилась. В комнатах тоже становилось свежо. Мы приставали к дедушке: «Скоро ли, дедушка, звезда появится? Мама говорит, что люди сегодня до звезды не едят! Скоро ли же Боженькина звездочка загорит на небе? Ведь бедным людям есть хочется».
   Дедушка, затопив лежанку, уселся перед огнем, на скамейке, а мы расположились на полу, у ног дедушки, около самой топившейся печки.
   Слушайте же, я расскажу про рождество Христово, принимая серьезный вид, сказал дедушка.
   В царствование Ирода, царя иудейского, вышло повеление от римского кесаря – переписать всех поданных. И все должны были записаться в том городе или месте, где жили их предки и откуда пошел их род. Пошли из города Назарета и Иосиф Обручник с Пресвятой Девой Марией записываться в город Вифлеем, где родился и жил славный царь иудейский Давид, потому что и они были из рода и отечества Давидова.
   От Назарета до Вифлеема дорога дальняя. Праведный Иосиф оседлал осла, привязал к седлу, по бокам, мешки с провизией и посадил на седло Деву Марию, а сам пошел пешком, ведя одной рукой, на поводу осла, а другой на веревке вола. Вола Иосиф взял, чтобы продать его где ни будь по дороге или в Вифлееме и на вырученные деньги прожить нужное время в городе. По прибытие в Вифлеем, там оказалось столько пришедшего на перепись народа, что Иосифу и Пресвятой Деве не оказалось и места в городе. Один дальний их родич указал им свою пастушескую пещеру за городом. В ней и расположились ночевать святые путники. Здесь же ночью и родился Христос Господь.
Пресвятая Дева запеленала Его и положила на сено и положила на сено, в ясли. А так как ночь была холодная, то ослик и вол, привязанные к яслям, согревали Его своим дыханием. Увлеченные дыханием дедушки, мы дрожали от волнения. Сам дедушка – с грустными и белыми, как вата, волосами представлялся нам Иосифом праведным, а остальную обстановку вертепа дорисовывало пылкое детское воображение. Воображение у меня так разыгралось, что при последних словах дедушки – я увидел скорбный взгляд вола, обращенный к Иосифу, и ясно услышал, как вол человеческим голосом проговорил:
   Не продавай меня от Боженьки! Возьми домой в Назарет!
   Я горько заплакал от жалости к бедному волу, и дедушка, прекратив рассказ, начал утешать меня.
   О. Виссарион остановился, в задумчивости, и провел рукой по лбу и затем, вздохнув, продолжал:
   С того самого дня – а с того времени прошло уже сорок четыре года,- прибавил он,- каждый раз, при наступлении праздника Рождества Христова, у меня в воображении с живейшею ясностью возникает Вифлеемская картина... С неописуемой радостью я поклоняюсь родившемуся Богомладенцу, плачу от умиления при взгляде на светозарное лицо Пречистой Приснодевы Марии, трепещу трепетом праведного Иосифа, в благоговении взирающего на лежащего в яслях – с небесным сиянием на челе – Младенца и на чудо безболезненного рождения Пренепорочной Девы – Матери. Я весь в восторге. Я желал бы оставаться у этих дорогих яслей навсегда. Рядом с сереньким осликом, своею голою белою губою чуть не касающемся личика Божественного Младенца. Но этот скорбный взгляд темно-бурого, круторогого вола, - из больших меланхолических глаз которого, как кристалл при свете, струится слеза, - так и напомнит мне слышанную в первый раз, при рассказе дедушки о Рождестве Христовом, горькую просьбу вола к старцу Иосифу: - Не продавай меня от Боженьки, возьми домой в Назарет.
   Ну, - понимаете ли? – ужасная жалость, прямо смертельная тоска всякий раз сжимает мне сердце! Ужели бедного волика продадут? О, Господи, не допусти этого! – всегда молюсь я, представляя горькую участь вола, если бы его продали… - говорил о. Виссарион.
   Да, сорок четыре года, при наступлении праздника Рождества Христово, я несказанно радовался, вместе с ангелами воспевая чудную небесную песнь: «Слава в вышних Богу и на земле мир, человеках благоволения» . – и несказанно сжималось мое сердце тоской из-за слышанной, в детстве, скорбной просьбы вола. И я каждый раз, беззаветною верою, умственно взывал:
   О, Господи, не допусти этого!
   И вот, дорогие мои, - закончил свой рассказ о. Виссарион, Господь удостоил меня сегодня Своего откровения! Во время пения величания родившемуся Христу, мне – со всею ясностью – представилась Вифлеемская картина в вертепе и – чудо из чудес! – вол посмотрел на меня радостными глазами и как тогда, в детстве, человеческим же голосом громко сказал:
   Меня тогда не продали! Я возвратился в Назарет вместе со всеми…

/Х. Толшемский 1913г./
Картинка Картинка
Вернуться к списку статей